ЖИЗНЬ ВАСИЛЬИЧА

Васильич, как его просто звали местные, жил на окраине деревни в небольшом деревянном, немного покосившемся на один бок из-за долгой жизни, срубе, стоявшем выше всех остальных домов на пригорке около самого леса, чем напоминал "избушку на курьих ножках", украшенную, конечно не человеческими черепами и костями, как в сказках, а  резными ставнями и наличниками. Сруб этот он поставил сам ещё в советские годы, когда деревня жила, но вирус "стать городским" уже витал в воздухе.  Подхватив данный вирус и заболев мечтой о двухкомнатной квартире со всеми удобствами в многоквартирном панельном доме, жена Васильича, которую он ласково называл Анюта, уехала вслед за их соседями. Уехала одна, так как Васильич, хоть и очень сильно любил Анюту, не мог понять, как можно добровольно заточить себя в клетушку и променять бескрайние зелёные луга и хвойные леса на какие-то там искусственные узенькие газоны и городские парки.  Нет, Анюта, конечно, тоже питала какие-то чувства к Васильичу и даже возвращалась несколько раз в деревню, звала его с собой, рассказывая, как прелестна городская жизнь.  И ей действительно всё нравилось и в принципе всё устраивало, кроме женского общежития, законно предоставляемого всем одиноким труженицам швейной фабрики, куда она устроилась работать.

К тому моменту, когда Васильич попрощался с Анютой, детьми они обзавестись не успели, поэтому, оставшись один, он попросил у председателя сельсовета выделить ему место под строительство нового дома. Прежний, где они прожили с Анютой больше шести лет, был для него слишком большим, к тому же духи прошлой жизни не давали ему в нём покоя.  Отказать Васильичу никто не мог, так как он работал в школе, в которой сначала преподавал историю, затем, после очередной смены государственной власти, к истории добавились Русский язык и литература, а позже, он и вовсе переквалифицировался в учителя начальных классов и по совместительству в директора школы, в силу того, что молодые специалисты не приезжали, а  сама деревня старела - некого было учить.

В те же перестроечные годы, заставившие всех людей адаптироваться к новым условиям капиталистического строя, Васильич отыскал в своей школьной библиотеке сборник лечебных трав и стал переодически устраивать полевые экспедиции по лугам и лесам, изучая местную флору. Единственный фельдшерский пункт тогда закрылся, а до районной больницы было далеко. Вот и решил Васильич оздоравливаться сам с помощью природных даров.  Деревенские говорили, что Васильичу перешёл дар его прабабки Фёклы, которая считалась потомственной знахаркой, способной предвидеть будущее и лечить людей травяными сборами собственного приготовления. Поэтому люди потянулись и к Васильичу. За глаза они стали называть его местным старцем, а он всегда отмахивался: "Старцы - они же святые!" - говорил он. - "Церкви служат, а я даже не знаю, крещёный я или нет!"

Сначала ходили только деревенские, потом их городские родственники, потом друзья родственников и так далее и тому подобное: сарафанное радио заработало. Васильич, старался помочь всем, если не травами, так советом житейским. Через некоторое время, он стал легко разбираться в людях и знал, кто действительно пришёл за помощью, а кто просто поныть и пожаловаться на жизнь.  Последним он обычно говорил так: "Вам бы, добрый человек, кушать и водки пить поменьше и будет Вам долгая, спокойная жизнь!"

Ещё Васильич владел небольшим хозяйством: огородом, на котором он выращивал обычный "деревенский набор" из картофеля, моркови, помидор, огурцов, капусты, свёклы, репы и  различной зелени. А у самой калитки у него рос куст необыкновенно душистой черемухи, каждую весну превращавшейся в мохнатую белую шапку. Ко всему этому, в хозяйстве Васильича была корова Ночка, получившая такое имя за свой чёрный окрас.  Она попала к Васильичу совершенно случайно уже взрослой коровой, он не планировал никого заводить. Но когда разорившийся совхоз добивал своих бурёнок, чтобы сдать их туши на мясо, Ночка умудрилась как-то сбежать и скрыться в лесу, где Васильич, во время своей очередной полевой экспедиции, и нашёл её худую-прихудую. Клеймо, выжженное горячим металлом на шее, выдало её происхождение. Васильич бросил ей кусок подсоленного хлеба и пошёл своей дорогой, а через неделю Ночка вышла из леса к его срубу. Она подошла к калитке и стала протяжно кричать. "Ну что ты здесь кричишь? - говорил Васильич ей в ответ. - "Что тебе нужно?" А она подошла ближе и давай в ноги ему кланяться. Му да му, му да му! Тогда Васильич набросил ей на рога веревку и привязал к забору. Потом он пошёл в огород и нарвал капустных листьев, нарезал немного сырой картошки и принёс Ночке. "На! - говорит. - Жуй!" А сам по деревне, просить у людей денег в долг. Выкупил он Ночку у совхоза по цене убитой туши.

Ночка оказалась знатной коровой, по округе, как другие рогатые, она никогда не блудила, всегда паслась на васильковом лугу неподалёку от дома, поэтому пастухов ей не требовалось, как и не требовались кол и длинная верёвка для привязи. Васильичу никогда не приходилось о ней волноваться и бегать в её поисках  по окрестностям. Каждое утро он провожал Ночку, открывая ей калитку и давая наставления: "Ну что, дорогая? Иди гуляй! Далеко только не ходи!" А вечером она сама возвращалась домой, оповещая Васильича громким троекратным "мууууу".

Обычно зимой или уже ближе к весне Ночка телилась и все её телята были здоровыми и сильными. Каждый год повторялось одно и тоже: первые попытки встать на ноги, первые шаги, первое молозиво, огромные, любопытные и открытые миру глаза, фырканье и причмокивание от сладости мамкиного молока. А через два-три месяца - ком в горле и скупые слёзы Васильича, которому приходилось отдавать телят в другие дома, другие руки.

За свою заботу и любовь, Васильич получал взамен по три ведра свежего, вкусного молока в день. Естественно ему этого молока было много, поэтому все, что не выпивалось и не раздавалось, уходило на изготовление деревенской сметаны, творога и масла. В общем, жизнь Васильича была интересной и наполненной. Приходилось трудиться с самого раненного утра и до позднего вечера. И жить бы Васильичу не тужить, да случилось у него горе.

Одним утром, когда деревенские петухи ещё и не собирались петь, Васильич пришёл в коровник, взялся за лопату, чтобы очистить пол от навоза, натаскал Ночке в кормушку сена и принёс ведро воды её напоить. И обычно, как только Васильич заходил в сарай, Ночка всегда поднималась, а тут она лежит и даже сено не жуёт. "Ночка, да что же с тобой сегодня такое? - говорит Васильич.  - Ты заболела что ли?" А она молчит и смотрит на него. Тут Васильич побежал к Сереге, дом которого стоял ближе всех и который владел "Жигули" ещё первой модели, чтобы с ним вместе съездить в район за ветеринаром. А когда они вернулись, Ночка, лёжа на боку и уронив голову на пол, тяжело дышала. "Всё, Васильич! Тут уже ничем не поможешь твоей Ночке!" - заявил ветеринар. - "Кончай её сегодня же! Мясо сдашь и немного денег выручишь! Старая она у тебя уже... Срок!"

Серёга повёз ветеринара обратно в район, а Васильич сам не свой поплёлся к охотнику Андрею, который так же считался местным мясником. Он по просьбе хозяев убивал домашний скот, поросят да телят. За работу свою денег никогда не брал, только бутылку водки  просил. Почему-то убийство домашних животных давалось ему нелегко. В лесу Андрею было проще, никаких эмоций и чувств, самому приходилось становиться лесным зверем. Если не ты, то тебя! А вся домашняя скотина, как казалось Андрею, была более очеловечена своими хозяевами, кормившими, чешущими за ушком и разговаривающими каждый божий день. "Ну что, Манька, когда пороситься будем?" "Белянка, устала здесь стоять? Давай я тебя отпущу, пойдём гулять! Пойдём!" И когда он смотрел на них через свой прицел, ему становилось не по себе от их простоты и доверчивости. "Ей Богу, как дети!" - думалось Андрею. Они не убегали и не прятались и даже, по его мнению, улыбались. Отсутсвие страха у них делало бессильным Андрея. Он всегда с трудом нажимал свой курок. А потом, чтобы хоть как-то отпустило, он заливал всё это дело горючей смесью и после этого мог пить неделю или две. Андрюхина жена даже ругалась на деревенских, говорила: "Бейте своих поросят сами! И хватит мне мужика спаивать, он и без вас много пьёт!"

Уже ближе к вечеру Васильич и Андрей зашли в сарай к умирающей Ночке.

- Ну что, Васильич? - говорит Андрей. - Давай, ей нужно голову как-то приподнять, чтобы мне было проще стрелять. Тащи верёвки! Вот сюда к кормушке за рога привяжем что ли.  Да, давай побыстрее, всю ночь ведь провозимся!

Васильич принёс верёвку и стал Ночке накручивать на рога. Смотрит в её чёрные бездонные глаза, наполненные такими же влажными и чуть подсоленными, словно морская вода, слезами, как и человеческие. А там всё: их первая встреча в лесу, все её телята, луг, на котором она паслась, все весны и зимы, голубое небо, солнце, васильки-цветочки, троекратное громкое муууу и тёплое парное молоко.

- Андрюха! - говорит Васильич. - А ну его! Не нужно ничего! Не бери грех на душу! Вот тебе бутылка, как и договаривались! Иди ка ты лучше домой к жене! А Ночка... Это... Пусть она лучше сама! Не нужно, слышишь! Не нужно! Посмотри в эти глаза! Здесь ведь целая вселенная! Целый океан! Понимаешь? Ведь это же жизнь! Точно такая же жизнь, как в тебе и во мне! Мы все под одним небом и на одной земле! Не нужно, Андрей! Не нужно! И, если жизни пришло время покинуть это тело, то пусть она, жизнь, сделает это сама. А делать деньги убийством... Грешно это! Грешно!

Ночка умерла под утро. Она ушла тихо с первыми лучами солнца, выдохнув жизнь горячим воздухом. Васильич всё это время сидел рядом и держал её голову у себя на коленях.

- "Вот и всё! Иди с миром! Сегодня тебе не нужно возвращаться!" - только и сказал он ей вслед.